Санкт-Петербургский университет
   1   2   С/В   3   4   
   6   С/В  7-8  9  10-11
   12-13  14 - 15  16  17
   18  19  20  21  22  23
   C/B   24  25 26 27 
ПОИСК
На сайте
В Яndex
Напишем письмо? Главная страница
Rambler's Top100 Индекс Цитирования Яndex
№ 24 (3747), 30 декабря 2006 года

Дом на набережной:
союзик внутри Союза

В то время как поэт Лев Рубинштейн в передаче «Школа злословия» называет гламур официальной идеологией современного общества, а глянцевые журналы – его печатным рупором, в литературе и многих других видах искусства развиваются направления, ориентированные на диалог с классическими традициями. Эти веяния по-своему чувствуют «движущиеся в реализм» работники холста и мастихина.

Петра творенье

Легенда гласит, что термин, обозначающий новый сдвиг в искусстве, зародился на Песочной набережной, в некоем доме, не упомянутом ни в одном путеводителе. В фойе этого дома-призрака парит ковёр-самолёт (точнее, аэроплан, сделанный из ковра), а в коридорах чаще живых людей встречаются статуи. Ни в одном из двух подъездов дома вы не найдёте квартиру №58 – ту самую, где, если верить мифам, однажды смотрел на Дом Мертенса и размышлял художник Пётр Костенко.

Петр Костенко в мастерской.

Петр Костенко в мастерской.

«Куда податься тем, кто закончил СХШ? – думал он. – Профессионализм должен быть уважаем. Я непохож ни на модерниста, ни на сюрреалиста. Я очень содержателен – и не я один.

Надо, чтоб нас заметили. Нужна мощная форма. Ещё Пунин вслед за Генрихом Вёльфлином говорил, что никакое содержание не поможет, если форма не «цепляет» взгляд, не заставляет простого прохожего обернуться. Надо сделать так, чтобы программа Академии ещё быстрее адаптировалась к веяниям времени. Внимание к композиции! Требовательность к рисунку! Трепетное отношение к цвету! Вот что спасёт множество разнообразных около-реалистов. Мы будем, как завещал Вёльфлин, развиваться от множественности к единству».

В итоге подобных размышлений Петру пришёл в голову термин «полиреализм». Впрочем, практик Костенко считает это заслугой теоретика Геннадия Губанова (творящего этажом выше), утверждая, что без помощи этого специалиста, семь лет преподававшего в Академии, он не смог бы вербализовать собственные томления и предчувствия. Губанов, в свою очередь, говорит, что начал рисовать лишь под влиянием отца полиреализма.

Зачинатель нового движения Пётр Костенко окончил «худграф» ЛГПИ (ныне РГПУ) имени А.И.Герцена, представив в качестве диплома триптих «Древняя земля Узбекистан». Школу рисунка корифей получил у педагога Василия Суворова; сильнейшее воздействие на его мировосприятие и культуру живописи оказал друг и учитель Николай Мартынов.

До осознания себя полиреалистом Пётр свыше 10 лет писал масляными красками, темперой, акварелью, пастелью и углём. Объектами изображения становились пустыни Узбекистана, перелески северной России, города Чехии, Польши и Дании, суровые скалы Мальты. Столь разнообразный жизненный опыт Костенко обусловил его полифонический подход к реализму. Широту взгляда не уменьшило даже вступление Петра в Петербургское отделение Союза художников (СПбСХ) и последующее признание его членом-корреспондентом Петровской Академии наук и искусств.

Реальный преемник

Художники, входящие в новый союз, в основном питомцы Института имени Репина (петербургского подразделения Академии), не жалуются на нехватку «академизма». Остальные вузы, которые заканчивали члены Движения, тоже в той или иной степени придерживаются реалистических канонов. Совет из Академии приходит на сдачу дипломных работ в бывшую Среднюю художественную школу (СХШ), которая сейчас называется Государственным академическим художественным лицеем имени Б.В. Иогансона.

Однако Геннадий Губанов, научивший нижнего соседа терминологии, считает, что нынешним выпускникам Академии недостаёт знания формальных основ изображения: они не всегда знают, что такое форма, плоскость или движение.

«Спросите у них, – предлагает он, – что такое закон цвета. Или как сжимается пространство на плоскости влево и вправо. Ответа не будет. А почему? Потому что живописцы и искусствоведы учатся по отдельности».

Губанов, считающий себя преемником профессора Ветрогонского, помимо преподавания в Академии работал над монографиями Аникушина, Мыльникова и Моисеенко, оформив как художник около 50 книг. Своей несомненной заслугой Губанов считает «взлёт» издательства «Аврора», совпавший с его пребыванием в штате.

«Программе Академии, – говорит он, – не помешало бы полнее освещать самые болевые вопросы современного искусства. Академия варится в собственном соку: там преподают её же выпускники. На выставках дипломных работ иногда кажется, что утрачен сам изобразительный метод. Впрочем, Академия жива своей традицией – студентам помогают стены. Подобные устои высшей художественной школы сейчас сохранились разве что в Саратове, Красноярске и на Урале».

Гармония и алгебра

Патриарх полиреализма с удовольствием показывает свои произведения – и, что непривычно для художника, тут же их комментирует. Самая свежая картина называется «Укол зонтиком». Пьер Ришар на ней, правда, отсутствует, зато зонтик словно бы пробивает раму – приём, напоминающий творчество концептуалистов от Эшера, Энди Уорхолла и Павла Шелищева до Рене Магритта и Дмитрия Пригова. Затем обычно следует набросок, изображающий, по словам автора, женщину в позе мужчины-натурщика.

Потом идёт картина «Молох» (1999), символизирующая, как говорит Костенко, бег времени; на её создание он был вдохновлён бесхозной статуей, затерявшейся в коридоре Дома на набережной, и грудой разных других вещей. Следующим демонстрируется портрет учёного, сочетающий, по мнению художника, все старые и новые направления, включая супрематизм и кубизм.

После такого шокирующего смешения стилей и жанров работы Губанова, вдохновленные Сезанном, кажутся родными и знакомыми, как репродукции в школьном учебнике литературы. При этом, по словам Костенко, они вполне отвечают главному критерию полиреализма – формальному решению предметного поля картины.

«В создании картин и скульптур, – говорит главный идеолог, – наше Движение приемлет методы самых разных художественных течений, направлений и школ. Допустимы все сдвиги рисунка, деформации формы, условность цвета. Художник волен совмещать самые разные материалы, включая металл и текстиль. Но эти поиски должны определяться в первую очередь содержанием продукта его труда.

Для нас важна жёсткая композиционная структура семантического поля, где каждая форма, плоская или объёмная, решена во взаимосвязи с другими формами. Рисунок и цвет могут находиться на грани традиционного восприятия и резкого ухода от общепризнанного. Полиреализм допускает многое, но предъявляет жёсткие требования к результату. В итоге должен получиться знаковый объект, где есть образ, мысль, предметность и формальная новизна».

Первые гуси

Впервые художники заявили о себе выставкой 2005 года в Музее Бродского (известного своей картиной с летящими гусями). Из-за ограниченных размеров зала пришлось применить метод «ковровой» развески, когда за картинами не было видно стен. Художники на глазах у гостей рисовали моделей – супружескую пару, одетую в костюмы петровской эпохи. Мероприятие стало публичным: его освещали телевидение и другие СМИ, появились публикации в «Новом мире искусства». Летом 2006 открылась выставка в Севергазбанке, украшавшая его интерьер несколько месяцев. Тогда же от полиреалистов отпочковались «Петербургские передвижники».

Сейчас в Движение помимо Костенко, Губанова и председателя скульптурной секции СПбСХ Бориса Сергеева входят семь скульпторов (Янина Анцулевич, Андрей Коробков, Татьяна Коршунова, Александр Молев, Юлия Мурадова, Валентина Поповская) и семь графиков (Сергей Белоусов, Андрей Геращенко, Татьяна Крутихина, Юлия Москвичёва, Ольга Недзвецкая, Анна Петрова).

Движение также включает в себя ряд живописцев: это Агата Белая, Дмитрий Бучкин, Игорь Болотов, Наталия Герман, Константин Иванов, Надежда Касаткина, Светлана Кобышева-Кузьмина, Михаил Кондратьев, Дмитрий Левитин, Валентин Леканов, Катерина Паниканова, Ольга Суворова, Валерий Табулинский, Василий Триндык, Фёдор Федюнин, Заур Цхадая и Сергей Чучалов.

Возглавляет объединение Инициативная группа; её формируют, естественно, «практик» и «теоретик», а также скульптор Андрей Коробков, живописец Игорь Петров, график Нина Рябова-Бельская.

Мастер с видом на банк

Приём корреспондентов Нина осуществляет в своей мастерской, выходящей окнами на Австрийскую площадь. Вид из окна часто вдохновляет художницу на создание пейзажей с натуры. Интерьер мастерской украшен странными, шероховатыми на ощупь картинами, похожими на гобелены. В отличие от большинства подобных мест, обитель художницы приятно удивляет чистотой, порядком и количеством свободного места. Здесь нет свойственных небожителям завалов из красок, холстов и глины; нет даже предметов, необходимых простым мирянам – таких как плита, стиральная машина или унитаз (он заменён писсуаром). Сочетание старинной мебели и компьютера делает мастерскую похожей на офис антикварной галереи.

В шкафу за стеклом стоят статуэтки отца Нины, охотно работавшего с пластмассой. Даже те, у кого в детстве не было крокодила или слона, ездивших на колёсах, наверняка помнят маленьких грациозных оленей, впорхнувших едва ли не в каждую советскую квартиру.

– Нина, не слишком ли буквально вы понимаете правила, запрещающие художникам готовить, мыться, стирать и ночевать в мастерской?

– Меня эти правила не касаются, так как я прихожу сюда исключительно для работы. Для жизни у меня и дочери есть квартира. Кстати, моя дочь, Любовь Константиновна, пошла по моим стопам: в этом году она поступила на живописный факультет Академии, на отделение реставрации. Надеюсь, она тоже сохранит фамилию моего отца, как поступила я, выйдя замуж.

– Я не искусствовед, поэтому не совсем понимаю, в какой технике создаются ваши работы…

– Это пастель. Ваш взгляд со стороны, я считаю, тоже имеет свои преимущества. Тем более что даже искусствоведы подчас теряются, сталкиваясь с современным искусством. Они привыкли, что при первом взгляде на работу понятно, кто «академист», кто закончил СХШ, кто Училище Веры Мухиной. Мои же работы не поддаются подобной классификации. И даже когда я объясняю, что закончила живописный факультет Академии, но по специальности «реставрация», это все равно не выводит критиков из задумчивости.

Пастель, кстати, не рекомендуется закреплять, так что я этого и не делаю. В работе с ней я создаю эффект лессировки, использую тёмные грунты, экспериментирую с фактурной основой. Мне нравится бархатистая поверхность. Я добиваюсь особого звучания ярко-красного и зелёного цветов, соответствующих как натюрмортам, так и испанскому духу серии «Фламенко». Как видите, я не боюсь использовать большой формат, избегаю слишком мягких тональных переходов и нежных цветовых оттенков, роднящих пастель с акварельной техникой.

– Чем вызван ваш интерес к фламенко?

– Впечатлением, которое произвела на меня поездка в Испанию. Впрочем, я одинаково хорошо чувствовала себя везде, куда ездила выставляться – и во Франции, и в Америке. Не менее приятно было возвращаться назад в Петербург. Впрочем, любое путешествие, включая короткую поездку в Москву, даёт мне заряд положительной энергии. В январе мне как раз предстоит такая «зарядка» – я еду выставляться в ЦДХ на Крымском валу. Придётся пропустить мероприятие Движения, несмотря на то что меня включили в Инициативную группу.

Нина Рябова-Бельская в мастерской

Нина Рябова-Бельская в мастерской

– В Москве у вас будет персональная экспозиция?

– Нет, я поделю зал с двумя другими художниками. В целом собираюсь выставить около 25 работ, что для меня масштабное событие.

– Собирается ли Движение объединяться с писателями?

– Разумеется; и не только с ними, но и с поэтами, музыкантами, деятелями кино. Например, с тем же Бортко, который в двух шагах от меня, на «Ленфильме», снимает сейчас фильм про Тараса Бульбу. В искусстве вообще нет границ – ни между странами, ни между направлениями; оно не существует в вакууме.

К сожалению, современное искусство принято сводить к инсталляции, перформансу, хеппенингу. Тех, кто придерживается реалистических традиций, объявляют несовременными ретроградами. Но это не так – я современна уже потому, что пишу здесь и сейчас, и никаких других доказательств не требуется. Возможно, лет через сто история расставит всё по местам, и мы узнаем, кто был новатором, кто ретроградом, кто формировал мейнстрим или плёлся за ним, а кто стал маргиналом. Но сейчас наклеивание подобных ярлыков, на мой взгляд, бессмысленно.

– Кого из членов Движения вы считаете наиболее близким себе по духу?

– С Сергеем Белоусовым и Сашей Молевым я могу вести разговоры часами.

– Какие современные или предшествующие группировки близки Движению и почему? Какие наиболее далеки?

– Фактически я живописец. Цвет для меня – лучший способ выразить эмоциональное восприятие мира. Отсюда и интерес к гобелену. Формально же я график — хотя бы потому, что занимаюсь пастелью.

Не скажу за всех полиреалистов, но лично мне близок примитивизм; я с наслаждением рассматриваю древние наскальные изображения. Сам по себе академизм, на мой взгляд, хорош как база. Плохо, если художник, достигший лишь уровня подмастерья, преждевременно объявляет себя мастером. Форма для нас – не самоцель. Даже самая совершенная или нестандартная, она не означает, что в картине присутствует живое восприятие мира. Мой путь – от живого к формальному, где поиски формы – лишь этап воплощения содержания.

На мой взгляд, умение подражать и копировать – это лишь ремесло, в котором, конечно, тоже можно достичь совершенства. Я в своём становлении тоже прошла постмодернистский этап картин-компиляций.

Такого рода продукцию тоже можно назвать искусством. Хотя всегда есть шанс открыть нового Пиросмани в человеке, который нигде не учился, но обладает талантом. Я разделяю процессы обучения и творчества. Сложившемуся художнику, не имеющему базового образования, поздно возвращаться к азам. Ему лучше оставаться в своей традиции. А вот в случае соединения того и другого, школы и ощущения того, что есть искусство – мы получаем гения, подобного Вермееру. Но таких, увы, единицы.

– Как вы относитесь к проекту «Митьки»?

– Я хорошо отношусь к творчеству Дмитрия Шагина, который учился со мной в СХШ, в параллельном классе. Такого рода ответвления тоже должны существовать, и хорошо, что они есть. Я за полную свободу. Хотя если у меня будет выбор, что спасать из горящего дома, Вермеера или Шагина, я всё-таки предпочту Вермеера. Демонстративное пренебрежение «митьков» к тому, как натянут холст, как сделана и подана вещь, говорит мне, что это ветвь тупиковая. К сожалению, они больше эпатируют, чем пытаются проникнуть в суть вещей.

– Вы согласны со словами Костенко, что Академия «варится в своём соку»?

– Да, она в нём варится, но это не обязательно плохо. Между «Мухой» и академистами разница гораздо больше, чем между Институтами Репина и Сурикова, хотя они находятся в Петербурге и Москве. Академия закономерно известна своим консерватизмом. Передвижники настолько его не одобряли, что даже не ездили по набережной мимо сфинксов.

– Чем, по-вашему, вызваны упрёки Костенко в адрес искусствоведов, превращающих, по его словам, серьёзный поиск критериев в своего рода игру?

– Возможно, Пётр тоскует по тем временам, когда картины, неважно с каким знаком, все равно бурно обсуждались. Сколько копий было сломано по поводу, например, всё тех же импрессионистов…

– Свойственно ли Движению стремление к эпатажу? Разделяет ли оно современную установку на скандал как способ привлечь внимание?

– Конечно, некоторая доля самоиронии Движению не помешает. Уровень одарённости тоже должен определять не сам автор: ведь как только ты стал гением, тебе уже некуда двигаться дальше. Впрочем, 80% художников грешат манией величия.

– Превращение мастерской в офис, отсутствие жизненно важных предметов, компьютер – это выражение вашей концепции?

– Я уже говорила, что использую мастерскую исключительно для работы. Чистота и порядок для меня – не самоцель, а обычные условия организации рабочего места. Компьютер нужен не для того, чтобы производить на кого-либо впечатление: это необходимый предмет быта, вроде электрочайника. Без компьютера я не могла бы отслеживать историю своих работ, помнить, в чьих руках они находятся, хранить информацию об их размерах и ценах. Наконец, он нужен просто для того, чтобы не послать на новую ежегодную выставку ту же картину, что и в прошлом году.

– Почему работа 2004 года называется «Дом на улице Ленина» – это выражает вашу политическую ориентацию?

– Название картины никак не связано с моим отношением к этому деятелю. Просто улица Ленина на части указателей называется Широкой. Мне хотелось быть адекватной своему времени и казалось тогда, в 2004 году, что табличек с «улицей Ленина» всё-таки больше.

– Даже на юношеских фотографиях вы сняты рядом с картинами. Можно ли считать эти снимки проявлением вашего личного мифотворчества?

– Вряд ли. Никого не удивляет манера фотографироваться на фоне родственников – а картины близки мне ничуть не меньше. К тому же, в момент создания снимка, скажем, году в 1980-м, не было других способов оставить у себя память о картине, которой предстоит уйти в другие руки.

– По каким признакам идёт отбор членов Движения? Каково отношение к вам официальных инстанций?

– Вначале Пётр сам ходил по выставкам и отбирал (угадывал) своих единомышленников. Многие не шли к нам, считая затею несколько легкомысленной. Союз художников тоже не воспринимает полиреалистов всерьёз и не видит в них конкурентов. Может, оно и к лучшему: в январе нас не просто пускают в зал, но и позволяют арендовать его на льготных условиях.

– Насколько жёсткая структура у вашего объединения?

– Художнику, с одной стороны, и не нужно никакое формальное объединение с кем-то ещё. Что касается общения неформального, то собрание ярких личностей часто способствует их взаимоподпитке. В этом плане показательно, что идея Движения возникла не в отдельной мастерской на Охте, на Петроградском или Васильевском островах, а на Песочной – там художников много, они пребывают в Доме несколько десятилетий и имеют возможность постоянно общаться друг с другом.

– Существует ли вправду знаменитый Дом на набережной? Он не упоминается ни в одном путеводителе. Говорят также, что сам Дом есть, а вот квартира 58, где якобы зародилось движение, в нём отсутствует. И что в фойе Дома летает самолёт, сделанный из ковра…

– Термин «полиреализм» действительно возник в мастерской Петра; номер её я не помню. О Доме знаю только то, что его построили кооперативом специально для художников. Возможно, информация о нём есть в книгах Синдаловского. Если бы Дома не существовало, его следовало бы выдумать. Равно как и Пётра – человека, который почувствовал и как мог сформулировал нашу идею. (При этих словах Нина оперлась руками на спинку старинного стула.) Идею о том, что мастерство в чём бы то ни было, хотя бы в создании мебели, с годами выдержки приобретает только новые «звёздочки».

– Кто ваш спонсор?

– Его нет, так как нет пока зарегистрированной организации. Если мы наконец легализуемся по образцу, скажем, Пастельного общества Петербурга (членом которого я являюсь), можно будет рассчитывать, скажем, на помощь спонсоров в издании каталогов. Такую услугу недавно оказал Обществу музей нефти и газа в преддверии выставки, открывшейся 8 декабря в Ханты-Мансийске.

– Где опубликована эстетическая программа Движения? Есть ли у него каталог или сайт в Интернете?

– И каталог, и сайт пока находятся в планах. Современная жизнь диктует свой темп, и часто помимо творчества приходится заниматься многими другими вещами. Времени катастрофически не хватает: я, например, не знаю, смогу ли сходить в декабре на открытие нашей выставки в «Севергазбанке», хотя он от меня в двух шагах – на Большой Посадской.

Среди нас много молодых, но есть и пожилые люди, которые, увы, живут размеренно, в своём замедленном мире. Поэтому работа над созданием каталога длится уже год, и пока успехом не увенчалась: мы собрали данные только 20 человек. Я считаю, что лучше издать неполный каталог, чем не издавать его вообще.

– Насколько демократичным было обсуждение программы?

– Она принималась авторитарно. Это же, к сожалению, касается и работы над эмблемой Движения.

– Как удаётся совмещать творчество с рефлексией над ним же?

– Художник и не обязан комментировать то, что он делает: для этого есть специально обученные люди. Хотя Пётр интуитивно чувствует смысл картин, всё же на его месте я оставляла бы зрителям простор для интерпретаций. Я очень осторожно берусь что-либо анализировать; даже маленькая статья может «шлифоваться» годами.

– Кто определяет цену ваших работ? Почему одни из них стоят 500 евро, а другие – больше 4000?

– Я сама. Мне интереснее продаваться посредством личных контактов, чем через галереи, когда я даже не знаю, в чьи руки попала работа и что с ней потом сделали. Многие галереи отмывают деньги или рассчитаны на покупателей, скажем так, определённой ценовой категории. Это картины в нише от 5 до 10 тысяч рублей. (Имейте в виду, кстати, что художнику из этой суммы достаётся в лучшем случае половина.) Туда идёт, скажем, турист, который хочет увезти с собой на память что-нибудь из Петербурга. Если это пастель, то очень маленького размера; если другая сувенирная продукция, то она эксплуатирует ходовой сюжет, рассчитанный на определённого потребителя. Этот сюжет может воспроизводиться в десятках работ.

Не скажу, что такой подход плох; но мне он не близок. Я предпочитаю делать штучные вещи, получать от них удовольствие, а уже затем ждать, пока они найдут своего покупателя. Глянец привлекает внимание, но надоедает на следующий день. Сколько времени создавалась картина, сколько энергии в неё вложено, столько же (и в течение долгого времени) получает от неё зритель.

Когда вы покупаете мебельный гарнитур, вы, конечно, затормозите у того, что характерен модным дизайном, необычными сочетаниями ярких цветов. А потом, вполне вероятно, купите что-нибудь выверенное Дешёвый эффект красоты, конечно, волнует, но вопрос – на какое время? Интерьер создаётся не на полчаса, не на сутки. «Глянцевая» и добротная картина различаются так же, как дорогой, но невкусный торт (который второй раз покупать не захочется) и домашний бабушкин пирог, который можно есть и сегодня, и на следующий день после выпечки, и даже через неделю.

– Вы упомянули про январь. Каковы ближайшие планы Движения?

– Музей Бродского и «Севергазбанк» – только начало. С 10 по 21 января в здании Союза художников на Малой Морской, 38, полиреалисты проведут грандиозную выставку из работ почти сорока человек. На ней найдут своё место живопись, скульптура и графика трёх поколений творцов. Мероприятие будет приурочено к 250-летию Академии художеств. Мы будем рады любым гостям независимо от их отношения к «академизму» и Шувалову в исполнении Церетели.  

Иван Шейко-Маленьких

© Журнал «Санкт-Петербургский университет», 1995-2005 Дизайн и сопровождение: Сергей Ушаков