Санкт-Петербургский университет
   1   2   3   4   5   6   7
   С/В  8   9  10  11  12
   13  14  15  16  17  18
   19               
ПОИСК
На сайте
В Яndex
Напишем письмо? Главная страница
Rambler's Top100 Индекс Цитирования Яndex
№5 (3753), 30 марта 2007 года
наука

Три беседы
о Пулковской обсерватории

Коготок увяз — всей птичке пропасть?

Именно это научное учреждение послужило прототипом для НИИЧАВО — Института чародейства и волшебства в повести-сказке братьев Стругацких. Борис Натанович работал в Пулковской обсерватории, и, хотя сам он не раз предупреждал, что не любит «расшифровывать» персонажей, сотрудники обсерватории догадываются, с кого списан тот или иной сотрудник НИИЧАВО.

А территория за стенами главного корпуса напоминает о другом произведении Стругацких. Толстый слой льда в канавах, странные для непосвященных сооружения на фоне живой природы, и гул — шоссе и аэропорт находятся совсем рядом. Устроить пикник (торговый центр, лыжный спуск или элитную застройку) на обочине завидных владений Пулковской обсерватории с каждым годом мечтает все больше нуворишей.

В последний раз информационный шум подняла Архитектурная мастерская Т.А.Славиной. Журналисты до сих пор обсуждают, что будет, если: а) обсерваторию переведут на Кольский полуостров, б) оставят в покое. Первый вариант несостоятелен, потому что тогда не будет вообще ничего: сооружение соответствующих зданий на пустом месте обойдется государству слишком дорого, и даже ярые критики власти уверены, что никому не придет в голову переселить ученых в бараки. Если же события будут развиваться в соответствии с исторической предопределенностью, город рано или поздно окружит Пулковскую возвышенность со все сторон, и круглосуточный шум и свет сделают наблюдения невозможными. И обсерватория превратится в большой и красивый музей, каким ее и считали в конце девяностых.

Но такой прогноз не учитывает один существенный момент: в Главной Пулковской обсерватории научная работа велась всегда, в частности, проводилась модернизация инструментов. Раньше город подсвечивал только северный горизонт, а сегодня — со всех сторон, но теперь эта проблема для астрономов решена. Конечно, это не значит, что в Пулково завтра же можно начинать строительство высоток или стометровой эстакады для лыжников-экстремалов. Дирекция может пойти на компромисс с городскими властями, но не с бизнесменами. Здесь до сих пор не верят в мифы об «ответственном бизнесе» и помнят распоряжение Совнаркома СССР, подписанное В.Молотовым. Это документ 1945 года о восстановлении Главной астрономической обсерватории РАН после войны, в котором идет речь, в том числе, и о планировке территории Пулковских высот: «Закрепить за обсерваторией участок земли для возведения построек и разбивки парка в размере до 150 га. Установить защитную парковую зону в радиусе 3 км вокруг Пулковской обсерватории с запрещением в ней промышленного и крупного жилищного строительства и с согласованием всякого строительства в этой зоне с дирекцией Пулковской обсерватории».

А еще здесь помнят пословицу: «коготок увяз — всей птичке пропасть». Если уступить хотя бы пядь Пулковской земли коммерсантам, создастся опасный прецедент, и следующие застройщики будут вести себя увереннее, если не сказать наглее. Что же касается угрозы урбанизации, то в качестве повода для выселения обсерватории с «исторической родины» угроза эта выглядит преувеличенной.

Десять лет спустя…

Директора Пулковской обсерватории Александра Владимировича СТЕПАНОВА мы застали на рабочем месте посреди официального отпуска. Как и многие сотрудники обсерватории, Александр Владимирович живет в ведомственном поселке и является потомственным астрономом.

— Александр Владимирович, насколько мне известно, постановление 1945 года до сих пор — основная «охранная грамота» ГАО РАН. Возможно, надо обновить этот документ, чтобы пресечь дальнейшие поползновения недоброжелателей?

А.В.Степанов

А.В.Степанов

— Нет, обновлять нечего, потому что постановление было подтверждено председателем комитета по градостроительству и архитектуре, и я думаю, что никто не решится отменить указы Совнаркома. Представляете, война еще не закончилась, а в марте 1945 года уже появилось распоряжение Совнаркома о восстановлении трех обсерваторий — Николаевской, Крымской и Пулковской. Всем наркоматам подробно расписали, где валить и какие деревья, сколько лопат и черенков надо выдать рабочим, сколько извести гашеной и негашеной, сколько телег. Сейчас такого планирования вообще нет! Конечно, вложены были большие средства. Если законы будут выполняться, как говорит наш президент, все будет нормально. Я звонил недавно в Общественную палату, в комитет по культуре Галине Васильевне Боголюбовой. Она сказала, если что-то нарушается, сразу звоните в Комитет по культуре, в Счетную палату, в прокуратуру. У нас есть двойное ограждение закона: во-первых, мы федеральный объект, а во-вторых, — особо ценное культурное наследие народов России, как Эрмитаж. Но это работает, если в России выполняются законы.

— Как решился вопрос с долгом, который висел на обсерватории в 1997 году?

— Нам очень помог Алексей Леонидович Кудрин, который побывал здесь и подивился, что обсерватория — это не будка со стоящим рядом инструментом, а архитектурный ансамбль, созданный архитектором Александром Брюлловым, братом известного художника. А.Брюллов, кстати, выиграл конкурс у архитектора Тона, потому что проект первого оказался более приспособлен для задач астрономии. А.Л.Кудрин простил нам все долги, которые были даже по зарплате. А сейчас, поскольку обсерватория — особо ценный объект культурного наследия народов РФ, нам приходит целевое федеральное финансирование. В перечень особо ценных объектов входят еще два академических учреждения — это Кунсткамера и Пушкинский дом. Всего-то по России таких объектов 64. Так что вряд ли кто-то покусится на святое.

Финансирование заметно увеличивается. В прошлом году мы получили 19 миллионов рублей на ремонт и реставрацию обсерватории. Проблема была единственная — как бы с толком потратить эти деньги. Правила до деталей не продуманы: нам надо тендеры устраивать и обязательно выбирать такую фирму, которая устанавливает наименьшую цену. То есть, по качеству — самую худшую. Надо как-то эту систему менять. Но, тем не менее, мы вышли из положения. Кулуары Западного корпуса отреставрировали, начат ремонт меридианного зала, гостиницы, лаборатории астрофизики. Мы взаимодействуем с КГИОПом, который помогает отбивать нападки нуворишей. Вот недавно хотели 26 гектаров изъять и построить здесь пять лыжных трасс, в том числе для экстремалов, и еще стоянку на полторы тысячи машин. Я обратил внимание на следующее обстоятельство: «У вас в проекте эстакада высотой сто метров, это же выше Пулковских башен». «Ну конечно, — ответили мне — ведь лучше же кататься с такой высоты». То есть, они живут совершенно в другом измерении. Для них главное — деньги, нажива.

Что касается города, пока мы с ним взаимодействуем, находим компромиссные решения. Нас очень просили разрешить расширение прилегающего участка Пулковского шоссе, потому что дорога до Гатчины будет расширена. Город, в свою очередь, поможет нам привести в порядок ограду, благоустроить территорию.

— А как же уровень шума, вредный для оборудования?

— Даже не в оборудовании дело. В принципе, можно застеклить близлежащие дома. Но есть еще сейсмостанция, которая была основана князем Борисом Борисовичем Голицыным сто лет назад. Она, конечно, сильно зашумлена. Поэтому мы устанавливаем новые автоматические сейсмостанции с помощью Геофизической службы Академии наук в районе Приозерска, там, где действуют карьеры. Напомню, что промышленные взрывы могут спровоцировать землетрясение, а у нас в Ленинградской области шестибалльная зона.

Как обсерватория тратит и зарабатывает?

— Часто отмечают много формализма в хозяйственно-финансовых делах, касающихся науки. В 2005 году у вас были проблемы со строящимся телескопом для наблюдений за геостационарными объектами и для предупреждения об астероидной опасности: потребовали сертификат качества, которого у уникального прибора быть не может по определению.

— Мы получили тогда поддержку от Государственной Думы: было выделено финансирование на строительство телескопа нового класса; но по формальным причинам финансирование прервалось.

— А как сложилась судьба телескопа?

— Сейчас нашлись заинтересованные организации, которые поддерживают строительство. Работа сейчас идет и, может быть, в течение двух лет мы его запустим.

— Используется ли оборудование обсерватории для выполнения коммерческих заказов — ведь это едва ли не единственный способ для научного учреждения зарабатывать деньги не за счет сдачи помещений в аренду?

— Мы давно практикуем выполнение коммерческих заказов научного характера. Все геодезические проекты мимо Пулкова не проходят. Ведь Пулково — это центр геодезической сети России. Я недавно представлял Россию в ООН в программе Международного Гелиофизического года. ООН поддерживает три программы: астероидная опасность, космический мусор и Международный Гелиофизический год. Всеми этими направлениями занимается Пулковская обсерватория в сотрудничестве с Роскосмосом, Институтом астрономии, Институтом солнечно-земной физики. Есть программа изучения космической погоды, влияния Солнца на геофизические процессы.

Есть опасность разрушения космическим мусором посылаемых на орбиту аппаратов. Наши ученые совместно с грузинскими коллегами выяснили, что на определенных траекториях мусор скапливается. Туда посылать аппарат нельзя, он погибнет. У нас есть договоры с различными организациями под эгидой Российского космического агентства.

Есть еще один важный аспект деятельности обсерватории: проблема Балтийско-Ладожского региона. Раньше уровень моря отсчитывался от Кронштадтского футштока. Но в период пятнадцатилетнего «безвременья» были уничтожены уровнемерные посты. Кронштадтский футшток разграблен, второй Шепелевский футшток находится в стадии реконструкции. Над восстановлением утраченных постов работают сотрудники бывшего Ленинградского отделения Института физики Земли. Это отделение теперь «живет» у нас, потому что в городе у них изъяли здание на Васильевском острове. Наши специалисты работают также над проблемой защиты города от наводнений, восстанавливают старые уровнемерные посты, в частности на Ладоге, на Балтике. Мы работали на острове Готланд, восстановили и внесли в список ЮНЕСКО Балтийско-Черноморскую дугу В.Я.Струве — первого директора Пулковской обсерватории.

— Значит, есть реальная возможность самостоятельно обеспечивать свои исследования деньгами?

— Конечно. Я раньше работал в Иркутске, в Институте земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн. Он финансировался на 70% за счет хоздоговоров. Мы ищем потребителей нашей научной продукции. К сожалению, неуклюжая структура организации хозяйственной, производственной жизни не позволяет фундаментальной науке развиваться в этом направлении. Какие-то посредники появляются, требуют немалые деньги.

«Мы передушим всех астрономов!...»

— Кончился ли период безвременья?

— Думаю, завершается. Мы можем теперь ремонтировать здания обсерватории ежегодно, зарплата сотрудников выросла. У активных ученых она доходит до тысячи долларов в месяц, если он участвует в нескольких программах и получает гранты. Средняя зарплата — около 10 тысяч рублей.

— Какие имеются методы стимулирования сотрудников?

— Когда я 11 лет назад появился здесь в качестве заместителя директора, я понял, что Пулковскую обсерваторию воспринимали как музей. С развалом Советского Союза мы потеряли семь наблюдательных баз. Это базы в Таджикистане, в Армении, Азербайджане, на Украине. Я уже не говорю о зарубежных базах в Боливии и Чили. Кстати, в Чили сейчас вся астрономическая Европа ринулась, потому что там, как выяснилось, самый лучший астроклимат. Недавно к нам приезжал директор обсерватории Тариха в Боливии — Родольфо Сальес. Он фактически наш ученик, учился в Москве и в Пулково. И сейчас, чтобы воссоздать сеть баз, мы направляем астрономов в Боливию, работаем с Узбекистаном, открыли базу в Уссурийске. Но основная наша база находится вблизи Кисловодска, на высоте 2100 метров над уровнем моря, откуда открывается прекрасный вид на Эльбрус. Используя хороший астроклимат, там сейчас МГУ возводит новый телескоп с диаметром зеркала 2,5 метра.

— Пулковская обсерватория всегда была маленьким городом. В этом есть свои преимущества и, наверняка, недостатки?

— Это обычное дело, и в этом есть трагедия. Мой отец — астроном, в 1955 году он начал работать в Крымской обсерватории, которая очень похожа на Пулково: те же инструменты, похожий тип коттеджей, в которых живут астрономы. Но через 20 лет дети астрономов уже в большинстве не повторяют путь родителей, появляется много людей, которые не имеют к астрономии никакого отношения, живут другими интересами. В Крыму, например, у нас была азотная установка для охлаждения приемных устройств телескопов, и когда ее включали, она потребляла много воды. И доходило до того, что местные жители говорили: «Вот мы сейчас с лопатами и вилами выйдем и передушим всех астрономов. Нам огороды надо поливать, а вы здесь азотную установку включаете».

Но в Крыму все-таки было 40 километров от города, никакой работы нет. А у нас — фактически Московский район города. Проблемы с работой у следующего поколения нет.

— А процент жителей Пулково, не имеющих отношения к науке, растет?

— Поселок за дорогой — это наша беда. Мы его постоянно дотируем, потому что многие жители не платят коммунальные платежи, а ведь это наш ведомственный поселок. Только 20% его жителей имеет отношение к обсерватории.

Конечно, в отдаленной перспективе мы должны эти жилые дома передать городу и заниматься своими научными проблемами.

— Недавно для жителей был введен запрет на приватизацию, и они почувствовали, что остались без жилья.

— Этот запрет ввел я. В федеральном законе №73 написано: «Объекты, отнесенные к особо ценным объектам культурного наследия народов РФ, отчуждению из государственной собственности не подлежат». Надо было остановить дикую приватизацию. Коттеджи ГАО РАН тоже входят в число особо ценных объектов.

— А насколько сохранилась социальная инфраструктура? Поликлинику потеснили, школу, похоже, тоже закроют…

— Раньше у нас были ясли, детский сад. Районо в свое время от всего этого отказалось. Но можно все это можно восстановить, потому что некоторые наши сотрудники, к счастью, имеют по двое-трое детей. К сожалению, молодые ленинградцы предпочитают бизнес науке. Зато в Пулково приезжают ребята из Волгограда, Тольятти, Нижнего Новгорода, из Калмыкии. Конечно, они без жилья. Поэтому сейчас задача дирекции — построить жилье для молодых сотрудников. Недавно мы старую поликлинику перевели в лабораторное здание, отремонтировали её и поселили там восемь семей молодых сотрудников. Это все можно делать в рамках программы РФ и РАН — «Обеспечение жильем молодых ученых».

— Город расширяется. Рано или поздно придется разрешить строительство вблизи обсерватории?

— К сожалению, реалии возобладали, но здесь мы действуем в полном согласии с КГИОП, по предложению которого строительство должно быть коттеджного типа, без многоэтажных домов. Недавно было предложение построить в соседнем с нами цветочном питомнике 20-ти этажное здание. Мы согласовали проект до семи этажей. Дорога также сильно подсвечивает. Но на телескопах установили ПЗС-матрицы, и таким образом восстановили потерянные звездные величины. Архитектурная мастерская Т.Славиной, советуя выселить обсерваторию на Кольский полуостров, ссылалась на то, что финляндские обсерватории находятся в Заполярье. На самом деле, поскольку я курирую сотрудничество астрономов Финляндии и России от Академии наук, я утверждаю, что обсерватория Хельсинки находится в черте города, обсерватория Туорла в 10 километрах от Турку, совсем как Пулково. В Финляндском Заполярье есть геофизическая, а не астрономическая обсерватория Соданкюля, которая занимается исследованием полярной ионосферы, распространения радиоволн. А Пулковская обсерватория специализируется на тех астрономических объектах, которые, кстати, нельзя наблюдать из Крыма. К сожалению, многие обсерватории переместились на юг. А Пулково уникально. Если мы куда-то перенесем телескопы, потеряются целые наблюдательные ряды. Потом — над нами своеобразная призма. Если обсерваторию сместить, призма изменится. Придется заново начинать столетний цикл наблюдений.

Член Общественной палаты РФ Галина Васильевна Боголюбова инициирует запрет на приватизацию памятников истории и культуры. Потому что, если их передать в частные руки — не уследишь, во что их превратят. Надо еще лет 20–30, чтобы в нашей стране процедура приватизации стала цивилизованной.

Вот когда приезжаешь в Вену, чувствуется, что это была столица империи. О Москве этого уже, увы, не скажешь. Каждый строит, кто во что горазд, разрушается исторически сложившийся облик города. К сожалению, такая опасность грозит Санкт-Петербургу.

Лучшее время для астронома — морозное

— В далеком 1997 пожар случился из-за попытки кражи. Как сегодня обстоят дела с охраной?

— Мы усилили свою охрану, поставили шлагбаумы. Раньше въезд на территорию обсерватории был свободным. Есть охранное предприятие «Защита РАН». Они охраняют особо ценные объекты Академии наук. Это подготовленные люди, они в форме, со служебными собаками. В гостинице на территории обсерватории живет участковый. Воровства такого, как раньше, нет, иногда кто-то водосточную трубу оборвет — но все по мелочи по сравнению с хищениями 90-х годов.

При этом территория полностью открыта для экскурсантов. Наш парк создавался известным садовым мастером Бушем в XVIII веке, потом ленинградские дендрологи его восстанавливали после войны. В мае у нас очень красиво — цветет сирень.

Ежегодно у нас бывает 15–17 тысяч экскурсантов. Это очень важно для образования молодежи, сейчас же астрономия де-факто в школах запрещена.

— Как это — запрещена?

— Фактически. Ее нет в школьных программах. Разве что в курсе географии или физики, и то если учитель — энтузиаст.

Была тенденция превратить Пулково в музей. Масса толковой молодежи уехала за рубеж. Уехали, к сожалению, наиболее пассионарные люди. Тем не менее, сегодня мы в первой тройке среди астрономических учреждений РАН. В нее также входят астрокосмический центр ФИАН, Специальная астрофизическая обсерватория, которая вышла из недр Пулковской, где создавались телескопы — и шестиметровый оптический, и радиотелескоп РАТАН-600. В прошлом году семь работ наших сотрудников были отмечены как лучшие достижения в области астрономии. Ваш покорный слуга, член бюро Европейского астрономического общества, заместитель председателя Совета по проблеме «Солнце-Земля». Заместитель директора по научной части Юрий Николаевич Гнедин — председатель комитета по использованию крупных телескопов. Есть связи с более чем 30 странами. Пулковский телескоп стоит в Италии, в Кампо Императоре. Как и в Кисловодске, эта база находится на высоте 2100 метров.

Пулковская обсерватория была и остается в числе лидеров мировой астрономии. И это важно. Потому что ГАО РАН — это прежде всего научно-исследовательский институт. Даже если нас выселить отсюда, функционально все башни и павильоны предназначены только для астрономов, а не для развлекательно-увеселительных комплексов.

— Действительно, у вас даже в корпусах довольно холодно…

— Кстати, самое лучшее время для наблюдений — морозное, в феврале-марте. Башня должна находиться в атмосферных условиях.

Человек и телескоп

В этом году Пулковская обсерватория отмечает сразу несколько памятных дат. Об одной из них догадаться нетрудно — это пятидесятилетие запуска Первого искусственного спутника, которое предстоит в октябре.

Пулковчане уже отметили 50 лет работы 26-дюймового рефрактора. Этот астрономический инструмент Гитлер планировал подарить Муссолини, но после войны он достался Советскому Союзу по репарации, взамен разрушенного 30-дюймового. Поначалу с инструментом пришлось помучиться. В первый год выяснилось, что у рефрактора слабая кассетная часть — с затвором было неудобно работать. Потом поменяли конструкцию зажимов и поставили новый затвор на кассете. И практически сразу встал вопрос о разработке программы наблюдений. Их объектами были избраны двойные звезды и спутники больших планет. По мере расширения программы происходила автоматизация наблюдений, которая особенно продвинулась с началом ПЗС-наблюдений.

А.А.Киселев

А.А.Киселев

28 февраля исполнилось 85 лет Алексею Алексеевичу Киселеву, главному научному сотруднику лаборатории астрометрии и звездной астрономии. Астрономическое сообщество сделало коллеге профессиональный подарок — в честь юбиляра малую планету, которая была открыта в Крымской обсерватории в 1979 году, назвали Алкиссия. На жизни Алексея Алексеевича отразились все исторические события, так или иначе нанесшие урон отечественной науке: Великая Отечественная война, репрессии 50-х, запреты на контакты с зарубежными учеными вплоть до 80-х. И тем не менее, профессор Киселев стал астрономом с мировым именем и учителем многих молодых ученых. Он всю жизнь проводил наблюдения на том самом трофейном рефракторе, и до сих пор активно работает в лаборатории. После посвященного пятидесятилетию работы рефрактора заседания Ученого совета, на котором Алексей Алексеевич был главным докладчиком, он ответил на вопросы корреспондента «СПбУ»:

— Алексей Алексеевич, вы прожили большую научную жизнь. Был ли в нашей стране период, действительно благоприятный для представителей фундаментальной науки?

— Мне трудно назвать такое время. Ведь у меня жизнь очень сложная. После войны, когда я окончил университет, меня сразу посадили. Возможно, был донос. За что именно посадили, я так и не узнал. Я прошел всю войну, был в плену в Финляндии, а после войны я продолжил обучение в университете. И в марте пятидесятого перед последним экзаменом меня посадили. Статья была 58.1 б — измена Родине. Если бы это было за плен, меня до университета не допустили бы. Может, я где-то что-то не то рассказал, может, финнов похвалил, потому что они к нам относились очень по-человечески.

А после смерти Сталина я был реабилитирован в пятьдесят шестом, но не имел полной свободы. Я занимался спутниками. И на каком-то этапе надо было иметь очень высокий допуск секретности. Я такого допуска не имел. Поэтому ушел в изучение двойных звезд, но командировку за границу не мог получить до 1988 года. На моем примере я не могу сказать, что мне когда-то было легко. В девяностые годы вообще начался развал. Сейчас начинают о науке вспоминать. И то я не уверен, что все понимают, почему наука нужна. Причем такая наука, которая сразу не приносит прибыли.

Ученый заинтересован, чтобы его признали, чтобы он мог широко распространять свои идеи, свои знания. И получение звания у нас очень важно. По крайней мере, в советское время это было очень важно. Но для многих это повышение было закрыто. В лучшем случае можно было добраться до степени доктора наук, как это было у меня. Для этого надо было много работать, написать книгу. Может, кому-то было лучше в советское время. Те, к кому нельзя было придраться, имели какие-то преимущества. А сейчас мы переживаем межвременье.

— Оно так и продолжается с девяностых годов?

— Мне кажется, да. Во всяком случае, я не уверен, что не продолжается.

— В астрономии вообще возможно «получение дивиденда», как в прикладных отраслях физики или химии?

— Только в области, связанной с ближним космосом. Со спутниками, с ПРО. Астрономия соприкасается с этими направлениями. Но такая астрономия, какой я занимаюсь, может показаться никому не нужной. Подумаешь, двойная звезда на расстоянии сто парсеков. Наверху людям, которые не понимают, зачем наука вообще нужна, понятно только то, что такое направление не приносит прибыли. Но на нем держится престиж страны. Кроме того, именно в результате астрономических наблюдений появляются новые идеи, которые приводят к очень большим открытиям. Но это направление надо поощрять. А у нас поощрений нет. Я был соросовским профессором и дважды получал гранты РФФИ. Но наука требует систематических вложений.

— Любая фундаментальная наука работает на имидж страны. Потеряла ли Россия свои позиции безвозвратно?

Малая планета Алкиссия

Малая планета Алкиссия

— Я думаю, что сейчас, конечно, былой уровень потерян. Но люди пока еще есть, а значит, есть и возможности. Надо повышать престиж научных исследований в стране. Информационные связи очень широки и легко доступны. Раньше было хуже — человек чем-то занимался, и никто не знал, чем. А сейчас этого невозможно скрыть! Если эти исследования поддержат, в том числе и материально, мы все сможем восстановить. Сейчас как будто стало немного лучше.

— Вы воспитали немало молодых ученых. Кто ваши ученики?

— В астрономию идут люди по внутреннему призванию. Их не надо воспитывать. Надо помогать — подкидывать идеи. Сейчас я настроен пессимистически. Молодые люди, которым это интересно, приходят в астрономию, но сохраняют полставки где-нибудь в коммерческих структурах. И там они «прирабатывают» вдвое, а то и втрое больше, чем у нас. Они обязательно должны совмещать научную деятельность с другой работой. Потому что если сразу не защититься, на уровне МНС, зарплата маленькая. И ты не проживешь, особенно если есть жена, семья. Получается, что человек разрывается. В конечном итоге его перетянет семья, или он очень страдает. У меня есть такие сотрудники, которые хотят работать в астрономии, а приходится работать «налево». У меня двое уже ушли из обсерватории…

Вы записываете наше интервью на диктофон? А лет пятьдесят назад такой разговор нельзя было записывать. Никакой критики власти. Я помню, в 1967 году уже собрался выехать за границу, в Праге был съезд Международного астрономического союза, и я написал доклад. И в последний момент мне не дали билет. Это было перед самой Пражской весной…

Сегодня одним из самых перспективных молодых сотрудников является Игорь Измайлов — фактически на нем держится сейчас вся перспектива развития наблюдений с помощью новой техники, ПЗС. Мы не можем продолжать делать фотографии, специальных пластинок нет. Я считаю Игоря удачей на нашем пути. Потому что старшее поколение ученых, а их по-прежнему большинство, с трудом воспринимают новые направления в технике наблюдений.

Как вычесть
влияние города?

Игорь Саматович ИЗМАЙЛОВ, сотрудник Лаборатории астрометрии и звездной астрономии, показывает нам 26-дюймовый рефрактор — пожалуй, самый знаменитый и уважаемый инструмент ГАО. Пол павильона с гулом поднимается, но кажется, что это высокий постамент рефрактора врастает в деревянное покрытие. К сожалению, открывать купол нельзя — снаружи моросит дождь. Но мы все равно можем получить физическое представление о работе астронома — в павильоне холодно, как на улице. Самую новую часть рефрактора, ПЗС-матрицу, в нерабочее время уносят из павильона: электроника дорогая, и все-таки лучше лишний раз ее не оставлять в суровых условиях.

И.С.Измайлов

И.С.Измайлов

— Игорь Саматович, с чего начиналась работа по переводу главного рефрактора на ПЗС-матрицу?

— До какого-то момента мы снимали на фотографические пластинки: стеклянные пластины, на которые нанесена фотоэмульсия, то есть основой является не пленка, а стекло. В 90-х годах производство таких пластинок просто прекратилось. Как раз в это время появились новые лучшие приемники — ПЗС-камеры. ПЗС гораздо мощнее по проницающей способности — на пять звездных величин. В результате на цифровом снимке можно зафиксировать объекты, которые в сто раз более слабые, чем те, которые удается зафиксировать на обычном снимке. Есть такой показатель — квантовая эффективность. Квантовая эффективность фотографии — 1–2%, а ПЗС оценивается в 60–70%. Сейчас же есть пленочные и цифровые фотоаппараты. В цифровых фотоаппаратах стоит именно ПЗС-матрица. С нею можно реализовать идею автоматизированного наблюдения. Раньше зимой приходилось сидеть по 14 часов на морозе. С ПЗС можно сидеть за компьютером в более-менее теплом помещении. Недостаток ПЗС в том, что до последнего времени у них было маленькое рабочее поле (в 1995 году они были размером всего 6 на 8 миллиметров), но буквально несколько лет назад появились серийные ПЗС-матрицы с тем рабочим полем, которое нам нужно — 36 миллиметров.

— Сколько человек входит в группу?

— У нас довольно сплоченный коллектив, порядка 10 человек. Работа продолжается последние 50 лет. Есть некоторый основной процесс, и он продолжается именно столько времени. Переход на ПЗС — это только часть процесса автоматизации наблюдений.

Звезде только динозавр — конкурент

— У психологов и даже у физиков есть проблема субъективизма наблюдений. Есть ли эта проблема у астрономов?

— Скорее есть субъективизм в оценке наблюдений. Идут споры по поводу интерпретации результатов. Многое зависит от метода, который больше нравится тому или иному исследователю. Существуют систематические и случайные ошибки. Систематические ошибки зависят от неких, часто не известных исследователю, факторов. В физике систематические ошибки гораздо меньше случайных. Поэтому если ученый наблюдает один квант с данной точностью, а потом пронаблюдает сто тысяч квантов, то точность будет в корень из раз выше. А у астрономов обратная ситуация — если звезду снять десять тысяч раз, то никакой дополнительной информации вы не получите, точность не возрастает, именно из-за наличия систематических ошибок. Есть некоторый предел, дальше которого не имеет смысла увеличивать число наблюдений.

Субъективизм еще и в том, что у каждого телескопа свои особенности, то есть свои систематические ошибки. Вы на одном инструменте отнаблюдали объект, потом перешли на другой инструмент, а у него совсем другие систематические ошибки. В результате вы измеряете ход одной и той же величины, например расстояние между звездами в дуговых секундах, на одном инструменте и на другом — получаются две параллельные прямые. Научные выводы чаще делаются из изменений измеренной величины, а не из ее абсолютного значения. Поэтому все надо либо наблюдать на одном телескопе, либо, как вариант, можно набрать 100–200 телескопов.

И.С.Измайлов и корреспондент журнала у 26-дюймового рефрактора.

И.С.Измайлов и корреспондент журнала у 26-дюймового рефрактора.

— Как обстоят дела с популяризацией астрономии?

— Астрономия — это наука, которая продуцирует массу картинок. Их можно показать широкой публике и объяснить, что эта картинка значит. В астрономии с популяризацией все хорошо. Даже такие экстремальные вещи, как Большой взрыв, наблюдаются в астрономии наглядно: мы видим горячую Вселенную, которая была миллиарды лет назад. Хотя и в радиодиапазоне. Специалистам это эхо горячей Вселенной известно как реликтовое излучение.

Считается, что астрономия — самая популярная наука, единственный конкурент — палеонтология с ее раскопками, динозаврами и прочими окаменелостями.

Астрономию популяризировать легче всего. Обсерватория сейчас сотрудничает с Санкт-Петербургским планетарием. Мой коллега, тоже молодой сотрудник ГАО, Максим Ховричев читает там лекции. Ситуация там скорее улучшается, чем ухудшается.

— В обсерватории мало молодых сотрудников. Есть ли этому какие-либо иные причины кроме финансовых?

— Есть объективная причина. В связи с тем, что появилась цифровая техника, наблюдения облегчились, и такого большого коллектива не требуется. Но Пулковская обсерватория имеет возможность давать квартиры молодым специалистам — и поэтому у нас довольно сильный молодой коллектив, пусть и немногочисленный.

Совмещая старое и новое

— Как вы оцениваете перспективы наступления города на территории Пулковской обсерватории?

— Я думаю, надо искать разумный компромисс. Можно, например, договориться о жестком режиме уличного освещения и разрешить строительство в каких-то пределах. Кроме того, сейчас достаточно распространена среди астрономических учреждений практика, когда само учреждение находится в большом городе, а наблюдения делаются на удаленных площадках, находящихся вдали от городов в местах с хорошим астроклиматом. У Пулковской обсерватории также есть такие площадки — горная наблюдательная станция в Кисловодске, есть станция в Боливии. Новые наблюдательные инструменты надо строить именно там, а не в черте Петербурга. Другое дело, что на это обсерватории нужны средства. И возможно, город мог бы в этом помочь. Думаю, можно сказать, что Пулковская обсерватория представляет собой один из тех объектов, которые являются предметом гордости петербуржцев. Поэтому вполне возможно, что городские власти и смогут помочь обсерватории.

— Но сегодня городская засветка уже не представляет ключевой проблемы…

— Да, это элементарное вычитание, которое можно сделать в любой стандартной программе работы с изображениями. Новая технология позволяет в какой-то степени нивелировать влияние городского освещения. Нам на 26-дюймовом рефракторе засветка не очень мешает. Необходимость абсолютно черного неба есть только при работе с самыми слабыми объектами, а их мы все-таки не наблюдаем. Эти наблюдательные программы можно перенести на другие площадки.

— Раньше астрономам приходилось часто «слесарничать». Многое ли надо делать своими руками сегодня?

— Это до сих пор так. Все-таки работа ученого — это работа всегда на пределе. Некоторые вещи рабочим просто не объяснить. Например, нужно сделать какую-то особую фигурную втулку. И ее проще сделать самому.

Раньше было несколько проще, потому что у обсерватории были свои слесарные мастерские. Сейчас из-за того, что коллектив сильно постарел, все приходится делать самому. Рабочие — токари, фрезеровщики — сейчас получают неплохо. Обсерватория такой оклад им положить не может, и они просто уходят. Рабочий в городе заработает в 10–20 раз больше, чем в Пулково.

— Как происходит совмещение старой доброй механики и новой электроники? Такое ощущение, что именно USB-входы и прочие соединения должны часто ломаться, а в махине рефрактора портиться уже нечему…

— Увы, рефрактор как раз-таки и ломается чаще! И достаточно регулярно, раз в месяц как минимум. Возьмите любое описание любого космического эксперимента — это цепь поломок, которые коллектив ликвидировал. В этом-то и заключается отличие уникального оборудования от серийных установок — в серийных вещах те места, где что-то может сломаться, достаточно отработаны. А когда строится телескоп или космический аппарат в единственном экземпляре, то инженеры всего не могут предусмотреть.

Новая электроника также ломается, но ПЗС-матрицы производятся хотя и малыми, но сериями, и они менее подвержены поломкам. По сути, это те же ПЗС-матрицы, которые используются для фотоаппаратов. Но там считается, что ПЗС-матрица менее чувствительна, чем пленка, а у астрономов наоборот, фотопластинки оказываются менее чувствительными. Размеры матрицы тоже могут быть рекордными, но они стоят несколько миллионов долларов. Если мы закажем 20 мегапикселов, это будет работа на заказ. А то, что мы ставим — это десятки тысяч долларов, которые обсерватория уже может себе позволить. Девяти мегапикселов, имеющиеся у матрицы, которую мы планируем установить в этом году, для нас вполне достаточно.

Причина остаться

— Остается ли время на увлечения, напрямую не связанные с работой?

— Я люблю читать, в основном фантастику. Прочитываю примерно 4–5 книг в неделю. Кроме Лукьяненко в современной российской фантастике есть много авторов того же ряда, просто он более раскручен. Есть Олег Дивов, например. Степан Вартанов — тоже прекрасный автор. В серии «Звездный лабиринт» достаточно хорошая фильтрация, правда, попадаются и слабые книги.

— Говорят, вам поступали предложения о работе за границей. Не думали всерьез о том, чтобы уехать?

— Пулковская обсерватория не очень далеко от Петербурга. Конечно, за каждой бытовой мелочью приходится выбираться в город, но это всего 15 минут на автобусе.

Найти работу где-нибудь в Германии — не проблема. Другое дело, что вы, видимо, недооцениваете Петербург. Это третий город в Европе по населению. А Берлин и Париж оцениваются нашими соотечественниками как жуткая провинция. Почему наши олигархи и живут в Лондоне.

— А в Каире вообще около 20 миллионов живут…

— Петербург — это европейский город. Кроме того, у меня нет особых жизненных проблем, и я никуда уезжать не собираюсь.

— А как же изменения, которые происходят с городом?

— Петербург развивается, это обычный рабочий момент. Строительство «Газпром-сити», если вы это имеете в виду, в нашей среде очень активно обсуждалось. Я сам в этот вопрос глубоко не вникал. Думаю, что архитектуру, к примеру, Колпино или Купчино «Газпром-сити» вряд ли бы испортил.

— Какое положение сегодня занимает отечественная астрономия на международном уровне?

— Наши наблюдения визуально-двойных звезд высоко оцениваются в мировом масштабе. В Морской обсерватории США, находящейся близ Вашингтона, стоит такой же, как у нас, модернизированный 26-дюймовый рефрактор, но по точности мы чуть-чуть превосходим конкурентов, а по количеству наблюдений скоро догоним. Так что Пулковская обсерватория сегодня имеет достаточно солидное положение в мировой науке.

— Есть ли формализм в подходе к науке?

— У нас с недавних пор есть «показатель результативности научной деятельности». Он складывается только на основе публикаций. По существу, это рейтинг. Причем его ввели только в этом году. Две–три недели назад мы его посчитали. У нашей группы получились очень неплохие результаты. У Алексея Алексеевича — 212 баллов, у меня — 171. В нашей обсерватории около 300 работников. И 26 из них имеют рейтинг больше 150. Кроме того, число публикаций сильно зависит от того, в какой сфере вы работаете. У нас обсерватория четко делится на две части — астрофизиков и астрометристов. Астрометристу, чтобы опубликовать статью, надо выполнить более глубокие и длительные исследования. Статей по астрометрии поэтому гораздо меньше, чем по астрофизике. Тем не менее, в нашей группе получился такой высокий результат.

Это нововведение проходит в рамках реформы науки, которая проводится с прошлого года. Все нормы пока носят рекомендательный характер.

Вместо эпилога

После посещения павильона по-человечески понимаешь, почему астрономы так радуются последнему достижению группы, в которой одну из главных ролей играет Игорь Измайлов. Теперь, чтобы делать снимки наблюдаемых объектов, не обязательно часами стоять над рефрактором. Процесс автоматизирован. Наблюдатель может находиться в соседнем, теплом помещении. Там стоит современный компьютер с плоским монитором, а стол, часы и настольная лампа будто взяты из реквизита к фильму о 50-х годах. А температура в этой комнате не опускается ниже… 12 градусов. Но для опытного астронома и это — довольно много.

<
Здесь проходит Пулковский меридиан

Здесь проходит Пулковский меридиан

На обратном пути спрашиваю Игоря Саматовича:

— А кто из астрономов стал прототипом для сотрудников НИИЧАВО?

— Люди, которые знали Соболева, говорят, что с него написан председатель семинара в повести «Понедельник начинается в субботу». Янус Полуэктович Невструев — это, видимо, наш директор, Александр Александрович Михайлов, который восстанавливал обсерваторию. Почему А-Янус и У-Янус — потому что хороший ученый, как правило, плохой администратор…  

Венера Галеева
Фото Сергея Ушакова

P.S.: Большое спасибо за помощь при сборе информации Сергею Сергеевичу Смирнову, пресс-секретарю ГАО РАН, и Юлии Жаворонковой, бильд-редактору газеты «Известия» — за профессиональные советы.

© Журнал «Санкт-Петербургский университет», 1995-2007 Дизайн и сопровождение: Сергей Ушаков